18+
Сибирский
Медицинский Портал
Здоровье. Медицина. Консультации
www.sibmedport.ru


Читайте также


Фото Воспоминания. Служба в Германии после войны

Фото "Доктор Мельников": вспоминает А. Коновалов и П. Гаврилов

Фото Воспоминания. Встреча с именем В.Ф. Войно-Ясенецким в Германии

Фото "Доктор Мельников": вспоминает друг детства В. Некрасов

Фото Воспоминания. День Победы

Фото "Доктор Мельников": вспоминают И. Артюхов и К. Фурсов

Фото Воспоминания. Чудо спасения

Фото "Доктор Мельников": вспоминает А. Катаргин

Фото Воспоминания. Опыт работы с ранеными, пораженными газовой гангреной

Фото "Доктор Мельников": воспоминания В. Ярошевской и В. Кузакова

Фото "Доктор Мельников": воспоминания А. Шевцова и А. Ромашова

Фото Воспоминания. Оставленные немцами города Польши и Германии


Как питались и отдыхали в военном госпитале

    Комментариев: 0     версия для печати
Как питались и отдыхали в военном госпитале

Продолжение личностно-биографического повествования "Ровесница лихого века", Т.П. Сизых

Предыдущая часть

Следующая часть

Cодержание книги

 

Пауза. Отдых во фронтовом госпитале

Если поток обработанных раненых отправлен и новых поступлений другим транспорт­ным средством, например, «студебекерами», нет – настигает пауза. Хирурги идут кушать и спать.

 

А начмеду со всем средним и младшим медперсоналом нужно готовиться к приему следующих партий раненых. Опять разматывают бабины с марлей, режут марлю на бинты, которые мотают столько, сколько нужно, а также на салфетки, тампоны, шарики. Требование начмеда было таково: «Перевязочного материала должно не только всегда хватать, а его должно быть в избытке».

 

Объем работы госпиталя зависел от действий фронта. Если фронт не наступает, то раненые не поступали или доставлялись в небольшом количестве. Госпиталь готов к приему раненых. «Можно в носу ковырять пальцем» – крылатое выражение начмеда Н. А. Бранчевской. Особенно было тяжело последние месяцы войны, так как наступления не прекращались, а следовательно, и работа во фронтовом госпитале. Нужно было успеть обрабатывать хирургические инструменты, которые тут же стерилизовались, как и перевязочный материал в автоклаве, топившемся дровами, которые нужно было иметь в наличии тоже в избытке. И только после выполнения подготовленных работ, приему очередных раненых можно было пойти покушать, поспать начмеду с медперсоналом и вольнонаемными рабочими.

Бывало, только освободились, может, даже успели лечь в постель, разуться и вытянуть, уставшие ноющие ноги и с легкостью вздохнуть, мечтая, что сейчас поспишь. А тут тебе объявляют: «Подъем!» Доставлена очередная партия раненых. Всем играется подъем и опять закипела работа по наработанному кругу. Нужна вода, дрова, нужно снять раненых теплушек, доставить в санпропускник с санлетучки и так далее...

Питание раненых

Кушал медперсонал то же, что и раненые, абсолютно одинаково. Как правило, это была каша – перловка или пшенка, прозвали их «кирзовыми». Были еще каши из чечевицы, овсянки и гороха. Раза два или три за два с половиной года войны выдали гречневую кашу. Готовили супы из вышеуказанных круп и сушеных овощей. Ели приготовленное только из сушеной картошки, сушеной свеклы, сушеной морковки и сушеного лука. Были сухари. Хлеба черствого, а уж свежего и вовсе не было. Единственно, где ели свежий хлеб, это было за годы войны только под Житомиром. Если начпрод привезет сахар, заварку, то чай для раненого и медрабо­тника будет заваренный и с сахаром. Не привезет, все будут пить просто кипяток. Круп как таковых не было. Привозили перловку, пшено, овсянку, чечевицу, горох

брикетах. Картофель сушеный был черного цвета, привозили его мешками. Сушеную дольку картофеля возьмешь в рот, жуешь, жуешь, а она как пробка. Есть ее нельзя. Ее прежде чем всупы класть, размачивали, а уж потом варили. За годы войны Надежда Алексеевна говорит: «Наелась на фронте кирзовых каш до стойкого чувства отвращения». После войны онане ест ни перловку, ни овсянку, ни пшено, ни чечевицу. Горошницу любит. В 1944 и 1945 годах госпиталю стали выдавать американские консервы – ветчину. До того мясных, рыбных продуктов, яиц, молока не видели все годы войны.

 

Бывало, когда все мотали монотонно бинты, вдруг кто-то из персонала заявит: «Как я хочу отварной, нормальной картошечки!» А другая ей вторит, заявляя: «А я хочу свежего хлеба!» Третья в унисон: «А мне бы горбушечку хлеба!» Эта была мечта всех. Начмед вынуждена была обрывать душераздирающие, несбыточные мечты: «Хватит попусту болтать!» Этим все желания и мечты уничтожались. С тех пор Надежда Алексеевна не только никогда больше не ела ни сухарей, ни каш из перловки, пшенки, но и не употребляла сушеных овощей. Даже упоминание о них всегда вызывало у нее тошноту и позывы на рвоту. Так они на фронте наелись «кирзовых» каш, сушеных овощей и сухарей. Всегда когда дома ей предлагалось приготовить пшенную кашу, то она обрывала и говорила: «Не напоминайте мне о ней». Хлеб в конце своей жизни она любила белый пшеничный, она его разламывала и ела в основном мякоть. Корочки оставшиеся она размачивала и крошила для птиц, которых на балконе сама и кормила. Зубы у Надежды Алексеевны, как ни странно, к 103 годам сохранились, за исключением нескольких коренных. Зубную боль за 13 лет нашего знакомства она испытала на 102-м году, коренной зуб пришлось врачу на дому удалить. Так что есть мякиш – это была у нее потребность, а корочку хлеба не из-за зубов не ела, а она просто не любила их есть.

 

Офицерский паек

Получала на фронте начмед Н. А. Бранчевская ей положенный офицерский паек. Выдавали его раз в месяц. Состоял он из одной шоколадки, пачечки печенья и сливочного масла, и кускового сахара. Она со своими помощниками, двумя мальцами Димкой и Вадимкой, с зав. спецчастью Машей и бухгалтером Викой устраивала теплую вечернюю трапезу.

 

Делалось это по традиции так, как было заложено Евлампией Акиловной у дочери с детства. Когда бывал свободный вечер, Надежда Алексеевна приглашала своих помощников к себе в комнату, которая полагалась начмеду, и они в ней устраивали чаепитие. Весь паек начмед делила на равные порции всем участникам вечерней трапезы, как говорится – накрывала стол. Это был праздник общения, напоминающий им о доме, о былых теплых домашних вечерах, трапезах и чаевничании. Вспоминая о их фронтовом дружеском чаепитии, Надежда Алексеевна становилась более женственной, милой, доброй, и она начинала тихо светиться радостью.

 

Обход начмеда раненых госпиталя

Утрами, если не было чрезвычайных событий, начмед делала обход тяжело- и легкораненых. Много было горя в госпитале, которое поражало ее сердце. Вот вдруг раненый перед нею скинул с себя одеяло, оголил тело и говорит: «Доктор, научи меня жить?» Она взглянула на него и обомлела – нет ни рук, ни ног. Сердце сжалось от сострадания и боли.

 

Она, врач, вооружена против страшных увечий только состраданием, сочувствием, соболезнованием. Научить же жить без конечностей она не могла. Что говорила, не помнит. Но какие-то слова Господь ей давал. Она говорила ему слова благодарности за его подвиг.

 

Другой молодой человек показал отсутствие обеих рук. Своим рассказом он рвет ее сердце в клочья. «Я крестьянин, как я буду теперь косить, пахать, сеять? Ка-а-ак?» Они понимали, что доктор им не сможет ответ дать, такой, который бы их порадовал и вселил надежду. Но от раздирающей боли кричала душа и болело сердце. Оттого он не сдерживался, кричал. И от этого крика безысходности он хоть частично облегчал свое страдание, свою ношу, делясь ею с доктором.

 

Смирение и терпение, воспитанное в ней православной христианской верой, ее православной мамой – Евлампией Акиловной, – дало ей возможность выстоять на фронте, не потерять рассудок и выжить. Вера же помогала и раненому.

 

Однажды откинула она одеяло у раненого, а у него нет ног и одной руки. Онемела от осознания страдания раненого. Он, обращаясь к медработникам, около него стоящим, просит: «Девушки, поднимите подушку, там адрес. Напишите всю правду моей жене. Уже четыре дня не могу справиться с собой. Пожалуйста, напишите». Написали письмо. На радость всего госпиталя, жена его приехала, и забрала своего мужа домой. Надежда Алексеевна на протяжении семи лет переписывалась с ними. Семья не распалась. Было у них двое детей. Он был счастлив, его супруга благодарна, что он остался жив и помогал ей воспитывать детей.

 

Как-то проезжала Н. А. Бранчевская мимо разбомбленного поезда и развороченного почтового вагона. Из этого вагона веером разлетались треугольники – письма. Их было так много, что они застлали землю. Будто бы последнюю снегом присыпало.

 

Видеть боль, кровь, смерть – на фронте дело было привычное. Но видеть, как разносит ветер письма по полю, которые так как никто и никогда, ждут на фронте, было очень тягостно и очень больно. Понимая, что эти письма уже до адресата не дойдут и их не получат не прочтут, так трепетно на фронте ждущие весточки из дома от любимых и желанных.

 

Все эти человеческие страдания, чего они стоили Н. А. Бранчевской. Живя ими и с ними изо дня в день, из месяца в месяц и из года в год на протяжении двух с половиной лет войны, а потом по ночам до конца своих долгих дней жизни.

 

На фронт она прибыла в начале 1943 года, дошла с фронтом с боями до Германии. Их не демобилизовывали. Держали их госпиталь в течение года в резерве, частично развернутый в той же Германии по май 1946 г.

 

Взгляните на фотографии Надежды Алексеевны. Вот она довоенного периода – 1938 год. Она хороша. Кожа лица гладкая, нежная, ни одной морщинки, юная, красивая, с правильными чертами лица. Она очаровательная. Глаза открыто смотрят на мир!

 

Она была похожа на отца. Чуть продолговатое лицо, большие карие глаза с грустинкой в их глубине, обрамленные широкими красивыми бровями. Выраженный открытый прямой лоб и нос, полные, хорошо очерченные губы, выступающий подбородок. Согласно физиогномики, эти черты лица свидетельствуют о человеке добром, благочестивом, с высокой творческой потенцией, с большой волей и мужеством. А в целом по-человечески – это милое, красивое, интеллигентное лицо образованной женщины. Красиво, классически уложены волнистые волосы с укладкой низко на затылке.

 

На ней из добротной ткани модно пошитое платье с необычным и интересным покроем. Украшением ее являлись только пуговицы, необычной треугольной формы с овалом. Ни бус и ни других украшений на ней нет, это говорит о строгости и скромности девушки.

 

Теперь посмотрим на фотографии от 1943 г. Она более года отработала в эвакогоспитале глубокого тыла и несколько месяцев на фронте.

 

Трудно узнать в ней юную, нежную, женственную, обаятельную Надежду Алексеевны. На фронтовой фотографии на нас смотрит женщины не столько повзрослевшая, сколько состарившаяся, в лице ее появились такие черты, как жесткость, суровость, сосредоточенность, даже мужеподобность. Появились рассекающие лоб глубокие морщины. Даже нельзя сказать, что это одно и то же лицо.

 

И это прошло менее одного года, как она была на фронте, где жизнь и смерть стояли рядом, ближе уже не бывает.

 

Горе наших воинов поразило прямой наводкой доброе, гуманное, сердце врача-девушки. Она выполняла свой долг вопреки всему, утратив облик женщины, присущие в мирное время черты: мягкость, женственность, миловидность и обаяние.

 

Но то, что это не другая женщина, а именно Надежда Алексеевна Бранчевская, с хрупкой, нежной, чувственной детской душой, выдает ее игрушка Мишка из ее детства, которую она взяла из дома с собой на фронт, оказавшаяся на фронтовой фотографии Нади Бранчевской. Спустя 67 лет, после Великой Отечественной войны вы загляните в прошлое – в лицо фронтовика врача и почувствуете это страшное слово – «Война!»

 

Преодоление реки Одер

Надежда Алексеевна помнит, как при дислокации госпиталя из Польши в Германию, их фронтовому госпиталю пришлось переплавляться со всем имуществом через широкий и полноводный Одер. Река Одер судоходна, а следовательно – глубока. Впадает она в Балтийское море. Переправу им удалось найти не сразу. Когда ее нашли, то увидели, что по поверхности воды плавали скрепленные доски. Ширина их была в ширину кузова машины грузовой полуторки.

 

Дали команду – загрузиться в кузова машин. Сесть спиной к кабине и к бортам кузова машины. При этом приказано: «Не смотреть по сторонам!» Кто-то пошутил: «А дышать-то можно?» Ответили: «Можно!»

 

Рассказывает Надежда Алексеевна про свои чувства, пережитые на переправе: «Когда машина стала въезжать на доски переправы, то передние колеса и частично кабина погружались в воду. Когда же задние колеса въезжали, то доски за ними, освобождаясь вверх поднимались, а впереди лежащие, наоборот, опускались. А ты понимал, какая глубина под тобой. Это было очень страшно. Но все-таки госпиталь благополучно преодолел переправу через Одер». Далее она произнесла: «Обстрела фашистской авиации уже не было. Немцы во всю драпали».

 

Предыдущая часть       Следующая часть

Cодержание книги

Вверх






Ваш комментарий
Поле не может быть пустым
Поле не может быть пустым
Поле не может быть пустым
Поле не может быть пустым
Поле не может быть пустым


Согласен (а) на публикацию в проекте Призвание врач





Рейтинг@Mail.ru
Сибирский медицинский портал © 2008-2017

Соглашение на обработку персональных данных

Размещение рекламы
О портале
Контакты
Карта сайта
Предложения и вопросы
Информация, представленная на нашем сайте, не должна использоваться для самостоятельной диагностики и лечения и не может служить заменой консультации у врача. Предупреждаем о наличии противопоказаний. Необходима консультация специалиста.